БАРАК

    Или, может быть, в женской. Бани служили источником вдохновения не только лишь классику нынешней русской поэзии: Бурлюк как сообщил художник Ермилов харьковчанину Вагричу Бахчаняну, так и лишился ока путем вязальной спицы, сунутой ему в оное, когда подростком подглядывал в деревенскую баню.
    Бани начала 50-х, в проходных — "достоевских" — дворах, кто только не подглядывал в их окна: онанисты и художники, будущие поэты, пердячие старички, и просто малость выпимший пролетарьят. В глаз не тыкали, но менты ловили: за поленцами дров, в грязных дворах, было мандражно и сладко.
    Барак. Барак не надобно было разыскивать. Петроградская и Васильевский, Мойка и Подьяческие, Калинкин и Аларчин, не говоря за Лиговку, Боровую, Обводный — давали широкий простор для наблюдателей и наблюденных. 50-е послевоенные, последний всплеск сталинского "победита", инвалиды на Невском, пленные немцы в подвалах Сената-Синода, последние ярмарки и барахолки,
- даже мне, 13-летнему тогда, памятно это. И конечно, женские бани. Куда меня в детстве водила мать, за неимением погибшего под Ленинградом отца, а равно и ванны — ванна была, но одна на 9 семей и 11 комнат, в бывшей квартире камерфрейлины Ее Императорского Величества, госпожи Кульневой (предки поминаются у Толстого в "Войне и мире") но помнятся — бани.
    Почему я начал именно с них? Потому что на картинах Рихарда Васми ли, или москвича Бориса Штернберга, годами куда как моложе — возникает все тот же, с послевоенного детства знакомый мир.
    Когда учебником секса были учебники по акушерству и гинекологии, дореволюционные анатомические атласы (вспомним Марк Твена, "Том Сойера"), или же УЛИЦА. Художники, о которых я намереваюсь писать, — это художники УЛИЦЫ, но не уличные, напротив: подвальные и

ПАЛЬТИШКО ЛАКТИОНОВА

    А рядом шил свои пальтишки Лактионов, намыливал анусы Андрей Андреевич Мыльников, женатый на балеринке из Мариинского — квартирка и студия напоказ, для Запада, автор картины "Фестиваль дружбы" — висит и сейчас в Русском музее; рядом существовал ЛОСХ.
    На одной из выставок соцживописи в университетском коридоре, в книге отзывов появилась запись: "А матерьяльчик-то на пальтишке Лактионова — ничего! И костюмчик тоже!" Матерьяльчик прописан был добротно. Счастливые совсемейства иногда получали "двойки" ("Опять — двойка!"), но большею частию — жили, учились и творили на "отлично".
    ЛОСХ не замечал и не замечает существование подполья.
    Подполье — знает о существовании ЛОСХа.

   Учились-то — в одних и тех же школах: сначала СХШ (Таврическое), потом Мухинское (Муха) или Академия — школу всем давали одну и ту же. Пользовались ею, впрочем, по-разному. Одни, как Аникушин, делали памятники Пушкину (а нижний бюст поэта — в спешке подводили под скульптуру Ленина, можно видеть и посейчас на Московском проспекте: вождя в пятой балетной позиции), другие — как Костя Симун — памятник на могилу поэта Леонида Аронзона, покончившего с собой в 71-м и не напечатанного и по сию пору. Каждому свое. Лакировщики действительности и - бытописцы ее.
    У Лактионова есть пальтишко, и не одно.
    Кочегар Рихард Васми ходил в ватнике.

С ЧЕГО НАЧИНАЕТСЯ РОДИНА?
 

  "Родина начинается, прежде всего, с возможности ее покинуть", афористически высказался поэт, журналист и циник Сергей Чудаков на вопрос участкового под аккомпанемент пресловутой песни.
    Покидают не все. Иным свобода выходит боком: переживший лагеря, дурдома, ментовки, наркоту и пьянство Сашок Арефьев (Apex) — спился в Париже на клошарском вине за полгода и помер.
   Васми и Шварц стали кочегарами газовой кочегарки. Жилину не пускает предыдущий муж. Гудзенко (Гудзя) — "убрал и прекратил" еще после лагеря, в начале 60-х. Фронтинский — архитекторствует. Валя Громов и всегда был слишком тих. Левитин Валя — инвалид 2-й группы, ходит на двух палочках. Шагин - вроде, не вылезает из дурдомов.
    Вот я и перечислил тех, о ком намереваюсь говорить со столь долгими преамбулами. Забыл Раппопортика: Алек Раппопорт ноет в Калифорнии, плохо ему там, на родине Стеинбека и битников, рвется в Нью-Йорк, где таксерствует поминаемый мною резчик лубков Борис Штернберг.
   Итак, с чего же она все-таки начинается — родина, группа, или, условно говоря, школа? А все с того же: с некоей общности. Языка ли, происхождения, или, наконец, общего креста. Школы не было. Была некая общность, зародившаяся в СХШ (Арефьев, Васми, Шварц, Шагин, возможно — Фронтинский и, Громов), общность, перешедшая в замкнутый круг через жен даже: жена Васми стала женой Арефьева, а ныне жена Шемякина, младшего друга и ученика тех двух; жена Геннадиева стала женой художника Валеры-в-кожаных-штанах, а ныне жена Тюльпанова; жена Шагина, Наталья Жилина — ныне жена гениального фотографа Бориса Смелова (Пти-Бориса, Птишки), словом — замкнутый круг, гомеостат, групповая форма (как сказал поэт Владислав Лен).

   Теоретиком был Гудзенко. Мало знаю о нем, да так и не выбрался,

СХЕМА СХИМЫ

   Жить не высовываясь — для того, чтобы жить не по лжи. Из старшего поколения высунулся Гудзя, за что посадили. Остальные же - жили тихо. Кочегары и дворники, они и по сю сидят в своих подвалах и полуподвалах, как в бейзменте Нью-Йорка (одно окно закрыто американским флагом, другое — картой Гватемалы), я и пишу эту статью. А напротив, на стенке — висят работки упомянутых (и не) художников. Морские пейзажи Гаврильчика, уличные Арефьева, пейзажи крыш Левитина и Васми, висит Васильевский остров Славы Гозиаса, ранние натюрморты и Гофманиана Шемякина, и висит Элинсон.
  Зачастую в "школы" попадают случайно. Общаться "не высовываясь" затруднительное дело, высовываться же начали — лишь в начале 70-х. До этого каждый творил в своей келье, общаясь лишь с немногими, им самим избранными. Поэтому параллельно — изобретались велосипеды и велосипеды.
  Поэтому, утверждая, что нет "школ", я смело зачисляю в таковые — художников, не связанных ничем, кроме общей судьбы и общего быта. Ранние (относительно) пастели Элинсо-на, например, "Август 1968" — живописуют: улицу, уходящую в перспективу, по улице, из перспективы же, идут пары — голый солдат в каске со звездой и голая же девушка, закрывшая лицо рукою. Рисунок примитивен, груб. Как примитивно и грубо само действо. Чехия, 1968-й.
  Художники не пишут политических карикатур. Художникам вредно высовываться. Просто, иногда наблюдаемое — прорывает, запрет выскакивает на холст, художник как бы "проговаривается". Сцены коммунальной квартиры на Боровой Олега Лягачева, иллюстрации (запоздалые) Шемякина к "Архипелагу ГУЛаг", помянутые пастели Элинсона, "Человек и унитаз" Раппопорта (то же и в лубках Бориса Штернберга) — все это явления одного плана. При всей разнице "школ".
   Монашество художникам удается редко. Да и то с возрастом. И Шаля Шварц, и Васми - хоть выборочно, но общались, особенно в ранние годы. Тюльпанов тоже не всегда сидел, запершись в 10-метровой комнате, рисуя кистью в один волос одну картину в три года. Помнится, светил в середине 60-х и даже устраивал выставки. Тем не менее, аскеза имеет быть. В отрешении от рынка, показа, зачастую и в отказе от корки хлеба, намазанной маслом — общность этого поколения, выжившего вопреки.

ГЛАЗАМИ НЕ ИСКУССТВОВЕДА

   Джон Э. Боулт, профессор, директор Института Современной Русской Культуры у Голубой Лагуны в Техасе, хотя и апологет беспредметного авангарда 20-х, этой злачной нивы "сегодняшнего" искусствоведения (мои друзья устроили публичные — вторичные —

ЛЕТОПИСЦЫ "СОЛНЕЧНОГО СКОБАРИСТАНА"

  ...Унылые городские окраины, чахлые деревца, голые дома, похожие на коробки из-под обуви. На этом безотрадном фоне - корявые фигурки людей-сосулек, одетые по немыслимой советской моде 40-х - середины 50-х годов. Тут хулиганы в "тельниках" с чинариком на губе, пристающие к "чувихам"; бочкообразные, вислозадые "бандерши" с торчащими из-под юбок голубыми штанами; здесь лихие гармонисты в кирзовых сапогах и кепках набекрень; полосатые, мрачные зэки; жалкие "модные девочки", поправляющие перед танцулькой "шестимесячные" завивки; наглые, скабрезные бабы, торгующие раскидаями на воскресном гулянье... Смрадный, крепкого настоя и с матерком, убогий, но страшный мир сталинского урбанизма. Эти трое увековечили его своим искусством.
  Отменный рисовальщик, мастер композиции и глухого, тяжелого колорита - Васми. Всегда выходящий за рамки  бытового психологизма, склонный к обобщению /и к выпивке/, крепкий график - Арефьев. Меланхоличный "философ в себе" Шварц - в равной мере график и живописец. Трое из группы, некогда сплотившейся вокруг утонченного поэта Р. Мандельштама. Ветер времени прихотливо разбросал их по жизни. Кто сидел за... мечту уехать в Париж /Гудзенко/, кто за наркоманию /Арефьев/, кто умер /Мандельштам/, кто повесился /Преловский/... Советская жизнь сурово мстила им за острый взгляд и хлесткий штрих, но и они, художники, не остались в долгу перед ней.
 

В.Петров /Из "Аполлона-77"/

/Фото Г.Приходько/

А.Б. Иванов. Из серии "Неделя". "В Смольном", 1973

А.Б. Иванов. "Улица Росси", 1973

НО ЧТО ИСХОДИТ
 

Рассказ художника Арефьева о поэте

Роальде Мандельштаме

(с магнитофонной записи)
 

   1.
Мы балансируем на канате.

Мы — канатоходцы,

даже, можно сказать, на острие ножа.

Но как хорошо балансировать

перед восхищенной публикой,

которая тебе аплодирует

и радуется твоей ловкости.

Но балансировать на том же канате

над ямой с нечистотами

из боязни упасть в говно —

это скудное и недостойное человека дело.

Артистизм, который обеспечивает тебе успех,

это приятный артистизм.
(Это о Шемякине.)
Но трагический артистизм,
который спасет тебя от бесчестья,
когда тебе грозит полное падение
в сточную канаву из нечистот,
яму с испражнениями
и всякую прочую гнилую гадость,
в которую как упадешь, так и задохнешься.
(А это о нас.)
Это иносказательный образ,
но, в какой-то степени, он для нас всех верен.
 

Ловкость:
Балансируешь, для аплодисментов,
   причина их величия.

Балансируешь, чтобы не свалиться

в кучу говна,
   а иногда и позором для них.
 

   2.
В России испокон веков было так:

свободным оставалось только то,
на что не обращало внимание обывательство.
Как только взор обывательства
падал на что-либо,
то вся свобода рассеивалась как дым.
И зарождение и возникновение нас
как группы свободных художников (ОНЖ).
В 1945, 46, 47 гг.
 

Я разумею (сознаю) от этого принципа,
когда мы были 14—16-летними мальчишками,
тяжелая послевоенная жизнь
отвлекала внимание взрослых
от нашего развития
и поэтому мы развивались сами по себе
и от себя,
а возраст наш позволял быть незамеченными,
серьезно на нас не смотрели,
возраст ограждал нас
от пристального и серьезного внимания,
и поэтому наше великое счастье в том,
что когда внимание на нас было обращено,
мы оказались уже сложившимися людьми,
и те террористические и глупые меры,
которые были приняты в отношении нас
   (и исключение из школ и т. п.
   — желание выкинуть из сфер),

только укрепили правоту в себе.
 

   3.
Мы, семейные,
жили на голове друг у друга —

единственная комната была у Рихарда.

Но учитывая странную способность

Рихарда уединяться,
Рихард очутился в исключительном положении.

Но не было дров и негде было греться,

и он открыл публичку для нас,

где состоялась куча знакомств.

В 1948, Вахтюшка Кикелидзе:

придет поэт. Хвалите его, хвалите.

А мы потом обнаружили,
   что хвалить его и незачем,
   настолько он интересен.
 

   4.
   Я хочу оговориться в самом начале:
   мои сведения отрывочны
   и получены изустно от Альки.

Когда будет создан Мандельштамовский Дом
   (так же как и Пушкинский),

который будет изучать поэзию

сталинской эпохи,

найдутся дотошные люди,

которые проверят все данные

и исправят все неточности

   (и мои).
 

   5.
Отец Альки — Чарльз Горович —

родился в США, в Нью-Йорке,

он был чемпионом по боксу
   (в самом наилегчайшем весе —
   чемпионом штата или страны).

Он приехал в Россию
для того, чтобы продолжать дело Революции.

Об его революционной деятельности

Алька мне ничего не рассказывал,

но я знаю, что его революционная деятельность

кончилась концлагерем

и ссылкою на постоянное место

жительства в Среднюю Азию.

Естественно, семья разрушилась.

Алька остался при матери.

Я видел Алькиного отца после войны,

когда он приезжал, имея другую семью.

Мы сидели за столом,

а он с иронией и грустью

певал нам свою любимую песенку:
   "У меня есть шапка со звездой,
   Я — красноевреец молодой"
   (после всех своих революционных
   подвигов).
 

Отец Альки был уникальным отцом:
помогая Альке материально,
высылая до самой смерти Альки
какую-то сумму денег, отрывая от
среднеазиатской семьи,
на которую Алька иногда только и
существовал.
Алька их безалаберно тратил,

и, когда присыпал много,

Алька растрачивал их в два дня.

Однажды у Альки осталось 80 рублей
   (на третий день),

и Алька пошел и купил себе шляпу —
   нелепый гриб,
   чтобы их истратить.
Но все равно он платил ими за квартиру и т.д.

О бабке и деде с отцовской линии

Алька никогда и ничего не говорил.
 

   6.
МАТЬ. Можно просмотреть далее.

С Алькиной бабкой я был знаком
   (умерла в 1953 г.).
Она была русская, по фамилии Мандельштам,

муж ее до революции (Алькин дед)

был адвокатом.
Приехав с одной из иностранных фирм,

вероятно, перешел на русскую службу
   и здесь женился.
 

Елена Иосифовна, мать Альки, —
дочь от этого брака.
Когда разрушилась жизнь с Горовичем
   (от их брака и был Алька),

она, после того, как его посадили,

вышла замуж за эстонца немецкого

происхождения,

фамилия его была Томинг.
 

   Во время жесточайшего голода
   в оккупации
   они съели кошку.
   Гестаповский офицер, великий
   человеколюб,
   оштрафовал их и заявил:
   "Вы недостойны носить немецкую
   фамилию".
   И собственноручно исправил в паспорте
   букву "г" на "а".
   И она из "Томинг" стала "Томина".
 

   7.
Алька учился два курса в университете.

Потом перешел в Политехнический институт.

Сколько он там учился, я не знаю.

Потом он отстал от учебы.

И занялся самообразованием,

понял, что образование есть "тухляндия".

Потом (это было до 1952 г.)

он участвовал в конкурсе на секретаря
   Ленинградского университета,

и по всем параметрам их вышло на эту стать

два человека: Алька и еще один,
   у которого было восемь ошибок
   в диктовке,
а у Альки, еврея, только три.

Но, по нашим параметрам, естественно,

его отставили от этой должности.

И Алька занялся изящной словесностью.
 

   8.
Алька, действительно, был человек богемы.

Мы поставили гроб на сани,

мы—четыре "чайника":
   Я, Шагин, Лерка Титов, Ленка
   (сестра Альки), Алеша Сорокин
   (его не видно на фото —
   он фотографировал).
   (Вилим сломал ногу, а мать Альки
   лежала с инфарктом. Девятым.)

Мы с Леркой зело "шернулись",

но от трагизма имели разное настроение:

Лерка был совершенно под нембуталом.

А извозчик еще больше.

И на поворотах заносило и сам гроб.

Лерка его поддерживал,

а я бил его по рукам:

я был в печали
и ждал, чтобы по вине извозчика

гроб упал бы

и я тогда избил бы кучера
   вместе с его лошадью.
 

Мать, уникальная, замечательная женщина,
опаскудила могилу —
она поставила столбик со звездой,
но не шестиконечной, а пятиконечной.
А кладбище называлось Красненькое,
а не Синенькое.
 

Мы провожали великий гроб

и маленькое тело.
   И он нигде в жизни не комплексовал
   о своем маленьком росте,

настолько он был великий человек.

И так возвышался над всеми

своим остроумием и своими репликами

и никогда и нигде не уронил

своего поэтического достоинства.